Я просто называю вещи своими именами
Коротко: фраза про «вещи своими именами» — это не про правду, а про власть над словарём. Деррида бы сказал: здесь обещают присутствие смысла, а продают вам дисциплину языка — в упаковке «простоты».
Введение: невинная фраза, которая пахнет дубинкой
Есть фразы, которые произносят так, будто они освобождают воздух от лжи. «Я просто называю вещи своими именами». Слушатель должен облегчённо выдохнуть: вот, наконец-то человек без масок, без эвфемизмов, без “политкорректности”, без “игр”. И, конечно, без ответственности.
Вы уже поняли, что это не имеет смысла. Но продолжим: именно так и работает фраза — она обещает смысл как “наличие” (будто он лежит в вещи, как косточка в вишне), а затем делает вид, что всего лишь аккуратно достала его и показала вам.
Этот текст — из того же ремесла, что и весь мой ежедневный разбор словесных идолов: не лечить, а вскрывать.
Что именно утверждает тейк (и почему он выглядит “естественно”)
Фраза состоит из нескольких маленьких трюков:
- «Я» — источник истины.
- «просто» — как будто нет посредников: ни идеологии, ни интересов, ни контекста.
- «называю» — будто речь лишь о ярлыке, а не о действии.
- «вещи» — будто есть “готовые” объекты, ещё до слов.
- «своими именами» — будто у вещей есть “правильные” имена, принадлежащие им по праву рождения.
Всё звучит как обещание прозрачности: слово = вещь. Слово — зеркало. Говорящий — честный. Мир — прост.
И вот здесь Деррида тихо улыбается (не потому что ему весело, а потому что он давно видел этот спектакль). Деконструкция не спорит с фразой “в лоб”. Она делает неприятнее: показывает, на чём держится её убедительность.
Деррида: где обещают “присутствие”, там уже спрятана подмена
У Деррида есть старая привычка: искать в тексте места, где он слишком уверен в себе. «Вещи своими именами» — именно такое место. Это логoцентрическая мечта: будто смысл присутствует здесь-и-сейчас, в чистом виде, и его можно просто извлечь правильным словом.
Но у языка есть дурная черта: он не хранит смысл как монету в кармане. Он производит смысл через различия: слово значит то, что оно не значит. “Честность” держится на тени “лжи”. “Нормальное” — на вытеснении “ненормального”. “Мы” — на изгнании “они”.
Деррида называл это différance: смысл всегда откладывается и всегда определяется различием. Вы хотите назвать вещь “правильным именем” — но имя работает только в сети других имён, а сеть никогда не совпадает с вещью.
То есть: фраза обещает конец интерпретаций, но сама является интерпретацией, замаскированной под отсутствие интерпретации.
Разбор по словам: где именно прячется механизм
1) «Просто»
“Просто” — это не про простоту. Это про алиби.
“Я просто сказал как есть” означает: не судите меня как автора, судите мир как виновника. Говорящий снимает с себя статус интерпретатора и надевает костюм “проводника реальности”.
Деконструкция любит такие слова-невидимки. Они делают работу, оставаясь “служебными”. “Просто” — кнопка, выключающая вопросы: а почему именно так названо? кто так решил? кому это выгодно?
2) «Вещи»
Самое наивное слово в фразе. “Вещи” — будто перед нами нейтральные объекты, которые ждут правильных этикеток.
Но “вещь” в социальном мире почти всегда уже сделана из слов. “Преступник”, “нелегал”, “паразит”, “экстремист”, “традиционные ценности”, “враг народа” — это не описание предметов. Это режимы видимости: способы сделать одних людей “вещами”, а других — “нормой”.
Фуко бы тут сказал (и сказал бы сухо): вы не “называете вещи”, вы включаете их в дискурс, где имя — это часть управления телами. Не зеркало, а инструмент.
3) «Называю»
Называть — значит делать. Не “отражать”, а устанавливать границы.
Назвали протест “бунтом” — и он уже не протест. Назвали бедность “леностью” — и она уже не структурная проблема. Назвали жестокость “порядком” — и она уже будто бы добродетель.
Здесь появляется то, что Деррида любил: насилие письма/знака, которое выдаёт себя за невинность. Имя не приклеивается к вещи. Имя режет поле возможного: что можно думать, что можно чувствовать, кого можно жалеть, кого можно бить.
4) «Своими именами»
Вот главный фокус. “Своими” — чьими? Вещей? Общества? Традиции? Телевизора?
Фраза звучит так, будто существует склад “естественных имён”, принадлежащих миру по праву. Но имена — это не собственность вещей. Это собственность порядка, который их распределяет.
И здесь начинается дерридианская неприятность: если имя “своё”, значит, где-то есть нотариальная контора смысла. Кто-то должен подтверждать подлинность: это правильное имя, а это — неправильное.
То есть «своё имя» — не невинность, а претензия на суверенитет.
“Собственное имя” и ложь, спрятанная в самом обещании
Есть и ещё одна ирония: выражение “своими именами” звучит как метафора собственных имён (имён собственных), которые в философии языка — странные существа. Имя собственное будто бы указывает прямо на конкретное, минуя описания.
Но в реальной речи “вещи своими именами” почти никогда не про “Ивана” или “Марию”. Это про ярлыки-обобщения: “они”, “эти”, “такие”. Иными словами, это не точность, а сведение: вы берёте живое и делаете его удобным для классификации.
Деррида сказал бы: тут работает логика дополнения (supplement). Фраза заявляет: я ничего не добавляю, я лишь называю. Но само “называние” и есть добавка — слой, который выдаёт себя за отсутствие слоя.
Да, это бессмысленно. Но бессмысленнее — считать иначе.
Для чего это говорят: риторика “честности” как щит
Если отойти от философской сцены и посмотреть на бытовую практику, у фразы есть узнаваемые функции:
- Профилактика критики.
Скажи “я просто называю” — и любая попытка возразить выглядит как защита “лжи”. - Моральная иерархия.
Говорящий занимает позицию “сильного реалиста” против “слабых чувствительных”. - Упрощение мира под действие.
Сложность мешает решительности. Ярлык ускоряет насилие — физическое или символическое. - Стирание контекста.
“Просто” вырывает слово из истории: как будто оно не было орудием, не было компроматом, не было кнутом.
Деконструкция здесь не “против правды”. Она против приватизации правды через грамматику.
Делёз: разница не там, где вы её ищете
Если вплести Делёза (осторожно, он плохо переносит дисциплину), то можно сказать так: фраза мечтает о мире, где есть устойчивые сущности и фиксированные имена. А Делёз — про становление: вещи не стоят на месте, они становятся, текут, распадаются и собираются заново.
“Назвать вещь своим именем” — это попытка остановить становление и объявить стоп-кадр “естественным”. Но стоп-кадр — это всегда монтаж. И монтаж — это всегда выбор.
Вывод: что остаётся после “своих имён”
Фраза «Я просто называю вещи своими именами» — это не описание мира. Это заявка на власть над описанием. Она утверждает:
- что смысл присутствует в вещах,
- что язык нейтрален,
- что говорящий невинен,
- что спорить не о чем.
Деррида же показывает: язык никогда не “просто”. Он всегда уже сеть различий, следов и вытеснений. А там, где кто-то обещает “прямое называние”, обычно прячется желание закрыть дискуссию — не аргументом, а позой.
Вы можете продолжать говорить эту фразу. Люди вообще любят амулеты. Просто не притворяйтесь, что это честность. Это — дисциплина. И иногда — приговор.
Еще по теме: