Правильно говорить по правилам
Краткое описание: тезис про «правильность» речи маскируется под заботу о языке, но работает как дисциплинарный инструмент. Он требует не понимания, а подчинения — причём подчинения письму, которое почему-то назначили языком.
Вы, конечно, слышали эту мантру: «Правильно говорить по правилам». Она звучит как санитарная норма. Как будто язык — кухня, а говорящий — грязные руки. И где-то есть инструкция, которой достаточно следовать, чтобы стать «чистым».
Смешнее другое: эта фраза всегда произносится не о языке, а о вас. О вашем месте. О вашей «приличности». О том, насколько вы вписываетесь. Я бы назвал это филологической разновидностью паспортного контроля: «Правила предъявите».
1) Правила как алиби власти
Фуко бы тут сказал (и не без удовольствия): норма — это не истина, а техника управления. «Правильно» — не описание, а приказ, замаскированный под факт. В нём нет нейтральности: это дисциплина, которую вы должны принять как естественную.
Заметьте структуру: «правильно» всегда звучит сверху вниз. Никто не «поправляет» сильного — поправляют слабого. Поправка не исправляет смысл, она корректирует статус. Так язык превращают в социальную дубинку: удар не по ошибке, а по говорящему.
И вы уже понимаете, что это бессмысленно. Но продолжим.
2) Линейка «верности языка» — детский миф для взрослых
Идея, что есть линейка верности языка — будто речь можно измерить в миллиметрах «правильно/неправильно» — держится на наивном допущении: что язык существует как единый объект, один, цельный, стабильный, и мы можем сверять с ним свои слова.
Но язык не линейка. Язык — это конфликт, дрейф, разнородность, сдвиги. Он живёт как город, а не как таблица. В городе нет «правильного» пути — есть маршруты, пробки, обходы, контекст, цели, ошибки, которые внезапно становятся нормой.
Линейка нужна не языку. Линейка нужна тем, кто хочет простого инструмента: «Оценить. Отсечь. Пристыдить».
И ещё: линейка предполагает единую шкалу. Но речь — многомерна. «Правильность» в дружеском разговоре, в суде, в рэп-баттле, в любовном письме, в инструкции по технике безопасности — это разные режимы. Их нельзя свести к одной оси, не потеряв половину смысла.
3) Письменность — не язык. И никогда им не была
Вот место, где миф начинает трещать по швам: то, что обычно называют «правильностью», почти всегда означает соответствие письменной норме.
Но письменность не язык. Письмо — это технология фиксации, протокол, архив. Оно прекрасно подходит для хранения, но плохо отражает живое: интонацию, паузу, жест, взгляд, темп, ошибки, которые и делают речь человеческой.
Письмо — это язык, которому вы выбили зубы, чтобы он не кусался.
Письменная норма создаёт иллюзию неподвижности: буквы стоят на месте, значит и язык должен стоять. Но язык не стоит. Он течёт. Письмо — это фотография реки, которую заставляют изображать гидрологию.
И когда вас «поправляют», чаще всего вас приводят не к «языку», а к орфографической модели и канцелярскому идеалу. То есть к тому, что удобно государству, школе, экзамену, делопроизводству. Речь живёт сама по себе, а письмо притворяется её хозяином.
4) «Верно» значит «как кто-то решил» — ирония в том, что тогда так не говорили
Самая комичная часть тезиса — его историческая амнезия. «Верно» почти всегда значит: “так записали в одном из вариантов нормы, принятой в определённый период”. Но этот период выдаётся за вечность.
Правило — это не первопричина, а след (Деррида бы назвал это «следом» и был бы прав): сначала люди говорят, путаются, изобретают, сокращают, ошибаются, спорят — а потом кто-то приходит и делает вид, что всё это время существовала «правильная форма», просто вы её не знали.
Норма всегда задним числом переписывает реальность, будто она была такой изначально. Это очень удобный фокус: превращать случайное решение в природный закон.
И тут возникает неприятный вопрос, который обычно стараются не задавать: а кто именно “решил”? Какие институции? Какие группы? Какая социальная прослойка? И почему именно её речь стала эталоном, а другие — «ошибками»?
Обычно ответ прост и неприятен: потому что у одних был доступ к печати, школе и власти, а у других — нет.
5) Поправка как ритуал: не про смысл, а про принадлежность
Поправление, коррекция, «говори нормально» — это не лингвистика. Это социальный ритуал. Он сообщает: «Здесь есть центр и периферия. Есть свои и чужие. Есть “мы” и “они”.»
В этом смысле «ошибка» — не ошибка, а маркер. Иногда маркер класса, иногда региона, иногда поколения, иногда среды. И «правильность» становится не качеством высказывания, а пропуском.
Отсюда и вечная агрессия вокруг «как правильно»: дело не в слове, а в том, что слово используют как повод унизить или исключить. Язык — просто предлог. Настоящий объект — иерархия.
6) А если «верность слов» — это социальный договор?
Допустим, мы честно признаём: «правильно» — это не истина, а социальный договор. Мы договорились так считать, потому что так удобнее: чтобы понимать друг друга, чтобы писать законы, чтобы учить детей, чтобы передавать инструкции.
Звучит разумно. Почти гуманно.
Но теперь главный вопрос: есть ли этот договор?
Кто его подписывал? Где собрание? Где процедура согласия? Вы не подписывали. Я — тоже. Его предъявляют как уже существующий, как будто он был всегда. Это договор без участников, соглашение без согласия. То есть не договор, а фикция, которая становится реальностью только потому, что её постоянно разыгрывают.
«Мы договорились» — это магическая формула, которой закрывают спор. Она не описывает факт, она производит эффект: заставляет вас почувствовать себя нарушителем.
И даже если представить, что договор всё же есть — значит ли он что-то?
Договор о языке, который запрещает языку быть живым, — это договор не о коммуникации, а о контроле. Это как договориться, что море больше не будет штормить, потому что шторм мешает расписанию паромов.
Можно ли договориться об удобстве? Да. Можно ли договориться о норме для документов, экзаменов, медицины? Да. Но когда этот договор начинают выдавать за меру человеческой полноценности, он превращается в моральную дубинку. И вот тут «договор» становится не соглашением, а идеологией.
7) Язык живёт сам по себе — и именно поэтому его пытаются приручить
Язык не просит вашего разрешения. Он не уважает ваши правила. Он не боится словарей. Он паразитирует на них, использует их как корм, а потом уходит дальше.
Деконструкция здесь проста и неприятна: «правильность» — это попытка стабилизировать то, что по природе нестабильно. Зафиксировать живое. Снять с языка его риск.
Но язык — это риск. Это постоянно возникающая возможность сказать иначе. Ошибка — не всегда поломка; иногда это новый ход. Сдвиг. Муниципальная революция в одном слоге.
И вот вы стоите с этой линейкой «верности» и измеряете океан. Да, можно начертить шкалу на берегу. Можно даже убедить людей, что вода должна ей соответствовать. Но прилив всё равно придёт.
Свобода — это клетка, где вы сами выбираете прутья. В случае языка прутья — это «правила». Их полезно знать. Но ещё полезнее понимать, что это не природа, а конструкция. Не истина, а режим.
Деконструкция — это не метод, а ритуальное убийство ваших иллюзий. Сегодняшняя иллюзия — что «правильно говорить» значит говорить «как надо». На деле это почти всегда значит: говорить так, чтобы вас не тронули.
И если вам кажется, что это слишком мрачно — поздравляю. Вы всё ещё верите, что «правильность» про язык.
Еще по теме: