Женское тело стало товаром
Краткое описание: этот тезис звучит как разоблачение, но работает как технология речи: он одновременно защищает и подчиняет. Мы разберём, как устроен этот дискурс, какую власть он иногда незаметно обслуживает — и есть ли здесь вообще «неэтичность», или это просто очередное слово-палка, которой бьют по чужим (и своим) телам.
1) Тезис, который притворяется фактом
«Женское тело стало товаром» — формулировка хитрая. Она выглядит как констатация реальности, но на деле это моральная рамка, замаскированная под описание.
- «Стало» — будто есть до (чистота, невинность, нормальность) и после (рынок, порча, падение).
- «Тело» — будто это единый объект, одинаковый для всех женщин, с одинаковой судьбой.
- «Товаром» — слово с готовым обвинением: товар = отчуждение, эксплуатация, грязь, бесчеловечность.
Деконструкция здесь проста: тезис не столько описывает «как есть», сколько производит мир, где это “как есть” становится очевидным. Вы уже должны согласиться — иначе вы «на стороне рынка». Удобный шантаж, очень гуманистический.
2) Фуко бы сказал: это не «товар», а режим управления
Фуко называл бы это не товаризацией как моральной катастрофой, а биополитикой: власть управляет не только законами и дубинками, а привычками, нормами, вкусами, “правильной” сексуальностью, телесными стандартами.
И тут феминистический тезис часто попадает в двойную ловушку:
- Он верно указывает на механизмы контроля (медиа, реклама, индустрии красоты, порно, рынок знакомств).
- Но затем сам превращается в инструмент контроля, потому что начинает регулировать — что женщине можно делать со своим телом, чтобы оставаться «этически приемлемой».
Власть редко спорит с критикой власти. Власть предпочитает перепаковать её в норму.
3) Что именно называют «товаром»?
Под «товаром» обычно смешивают разные явления, которые выгодно слепить в одну мрачную метафору:
- сексуализированное изображение женщин в рекламе и поп-культуре;
- проституция и порноиндустрия;
- индустрия красоты, пластическая хирургия, фитнес как дисциплина;
- «монетизация внешности» в соцсетях (OnlyFans, блоги, стриминг);
- паттерны свиданий, где внешность превращается в «капитал».
Проблема: когда всё это называется одним словом «товар», дискурс делает подмену. Он снимает различия между:
- добровольностью и принуждением,
- самопрезентацией и эксплуатацией,
- доходом и насилием,
- стратегией выживания и роскошью,
- выбором и отсутствием выбора.
В итоге получается красивая моральная картинка, где реальность — как мокрый асфальт: скользкая, неоднородная, неудобная — заменяется лозунгом.
4) Деррида: «товар» как призрак, который приказывает
У «товара» есть мифологическая функция: это слово-призрак. Оно заставляет вас видеть тело как вещь — даже если вы пришли бороться против вещификации.
Деконструкция вопроса:
кто говорит “товар” и что этим выигрывает?
Потому что в самом обвинении уже сидит скрытая норма: есть “правильное” тело (не-товар), и есть “испорченное” (товар). И дискурс начинает работать как суд, даже если начинал как критика суда.
Так появляется странная моральная алхимия:
- женщина, которая “продаёт” образ — жертва;
- женщина, которая “пользуется” образом — подозрительна;
- женщина, которая “отказывается” — добродетельна;
- женщина, которая говорит “мне нормально” — «обманута системой».
Тезис, призванный защищать, превращается в аппарат распределения невинности.
5) Где здесь неэтичность — и почему вопрос кривой
Вы спрашиваете: «плохо ли это?»
Но «плохо» — действительно чьё-то право говорить «нельзя».
И всё же иногда полезно временно принять их игру — не чтобы поверить в мораль, а чтобы увидеть её функции.
Неэтичность тут возможна в двух местах.
А) В реальности (материально)
Есть ситуации, где «товаризация» — не метафора, а практика насилия:
- когда тело продают не потому, что хочется, а потому что иначе нечего есть;
- когда индустрии зарабатывают на унижении, риске, зависимости;
- когда культурная норма делает женщину «обязанной быть привлекательной», иначе она социально наказана.
Это не «плохо» в небесном смысле. Это асимметрия сил, где выбор существует как декорация.
Б) В дискурсе (символически)
Но не меньшее зло — когда критика превращается в новую пастырскую власть:
она начинает «спасать» женщин от их решений.
Тут феминистический дискурс иногда подталкивает к неэтичности другого типа:
- к стигматизации секс-работы без анализа условий;
- к морализаторству под видом освобождения;
- к выдавливанию субъектности: «ты думаешь, что выбрала — но это не ты выбрала».
Это старая схема. Общество всегда любило говорить человеку: «ты не субъект». Просто раньше это делала церковь, а теперь иногда — прогрессивная критика.
6) Делёз: рынок не причина, рынок — поверхность
Делёз бы усмехнулся: товаризация — не «враг», а способ циркуляции желаний и знаков. Проблема не в том, что что-то продаётся, а в том, как устроены потоки, кто ставит плотины, кто собирает ренту.
Тело становится «товаром» не потому что «рынок плохой», а потому что:
- желание стандартизируют,
- внимание монетизируют,
- видимость распределяют платформы,
- а бедность подгоняет выбор.
И вот тут главное: фокус на “товаре” часто скрывает структуру.
Слово «товар» удобно, потому что переносит всё в мораль (“фу, продажность”), вместо анализа механики (“кто зарабатывает, кто рискует, кто лишён альтернатив”).
7) Финал без утешения
Феминистский импульс здесь на правильной стороне: он пытается вытащить тело из режима молчаливого использования и назвать то, что привыкли не называть. Но язык «товара» — ловушка: он приносит с собой моральный суд и тайную жажду пастырства, где женщину снова можно «спасти» от неё самой — уже не церковью, так критикой. Если хотите удержать доброе дело от превращения в чужую власть, не спрашивайте «это плохо?», спросите технически: кто получает выгоду, кто платит телом, кто задаёт правила видимости — и кто присваивает право говорить от имени “женского тела” вообще.
Еще по теме: